Неудивительно, что на путника, осмотревшего Америку, Буэнос-Айрес — после экзотики Рио-де-Жанейро, Мачу-Пичу и Манхэттена — производит впечатление заблудившегося города, которому место скорее в Старом, чем в Новом Свете. Но это только до тех пор, пока не зазвучит танго. Первый раз я услышал его любовный зов в элегантном ресторане-кабаре напротив еще более роскошной оперы. Когда полногрудая певица в глухом черном платье запела щемящее, я смог понять только одно слово — Согагоп. Зная, как повар-любитель, что по-испански так называют сердце, я не смог усидеть за столиком и, подхватив жену, начал танец. На площадке было просторно, потому что никто не последовал нашему примеру. Только на следующий день, когда я пожаловался живущему в Аргентине соотечественнику на прохладный темперамент местных жителей, мне объяснили, что танго не всегда танцуют. Иногда его поют, что и случилось в тот вечер, когда знаменитая солистка, перебравшись из театра напротив, давала концерт для знатоков.
— Ну, это, — добил меня приятель, — как если бы Анна Нетребко исполняла романсы на слова Пушкина.
От стыда я сбежал в пампасы. Благо они начинаются прямо за городской околицей. Собрав вокруг себя четверть населения, 10-миллионный Буэнос-Айрес устроился в северном углу страны, оставив остальную Аргентину почти нетронутой. Если карта не врет, пампасы распространяются от последней остановки столичного метро до Антарктиды. Я осмотрел лишь незначительную часть этой немалой территории, но мне ее хватило, чтобы понять главное. В негативном пейзаже отсутствие рельефа становится метафизическим аттракционом. Мир, лишенный границ, очертаний, конца и края, тянется, словно гриппозный сон. К счастью, меня вернул к действительности здоровый голод.
В пампасах, где скотоводство еще не совсем отделилось от охоты, едят только одичавшую говядину. Ее надо жевать долго и энергично, упиваясь соком вольного существа, прожившего свою жизнь в такой свободе, о которой нам, двуногим, приходится только мечтать.
Удержавшись от позыва приобрести у гаучо прибор для изготовления чая мате, я вернулся в Буэнос-Айрес сытым и поумневшим. В пампасах мне приоткрылась призрачная природа этого города. Когда передвигаешься по краю, плоскому, как страница книги, то рано или поздно начинаешь сам себе казаться ее персонажем. Неудивительно, что здесь завелся Борхес.
